![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
- Mood:
tired - Music:галич, памяти пастернака
| Если вы отвечали на все вопросы то, что в голову приходило, значит вы - Муми-мама |
Мама, совершенная как сама земля. О такой мечтают одинокими вечерами все маленькие сиротки на свете. Она никогда не отчаивается и во всех находит хорошие стороны, и принимает всех такими, какие они есть. Она готовит, шьет, убирает - не лучше, чем другие мамы, но зато ей не приходит в голову требовать благодарности и считать себя вправе лезть в чьи-то дела. Все, что ей нужно - это, чтобы рядом были те, кто сойдет за детей. Но когда их нет, и она остается одна - ее это, по правде говоря, не то чтобы слишком огорчает... Одной ей тоже неплохо. Она может заботиться даже об идеях и вещах. |
| Пройти тест |
Стою сегодня на эскалаторе, спускающемся к станции Китай-город. По эскалатору сбегает парень в кипе (черная с минорой), в руке держит пакет. Парень останавливается у будки внизу, тревожно выспрашивает что-то у дежурной.... а на пакете написано "с пасхой христовой!".
Нашла случайно на страничке одного иерея в "В Контакте". Кольнуло и обрадовало. Главное, думаю, -- последние две строчки (как парафраз "блаженны нищие духом...").
Ищите Бога!Ищите слезно!
Ищите люди
пока не поздно!
Ищите всюду!
Ищите каждый!
и вы найдете
Его однажды!
И будет радость
превыше неба!
Но так ищите
как нищий хлеба!
На пpотяжении лет пятнадцати я занимался одним бpодягой, котоpый то поселялся у меня, то уходил на все четыpе стоpоны; то появлялся и говоpил, что у него нет pаботы, а значит, и денег, то из наилучших побуждений пpиносил мне в подаpок что-то совеpшенно мне ненужное. Однажды ему взбpело в голову пpийти на Пасху в пpавославный хpам; он пpишел, и вот что он потом pассказывал:
"Стою я в цеpкви и вижу, как вы выходите из алтаpя лицом к толпе и, обpащаясь к ней, пpоизносите "Хpистос воскpесе!" с воодушевлением, с убежденностью, котоpые меня изумили. Но тут я подумал: чего же удивляться, это его дело, ему за это деньги платят... Но тут толпа отвечает: "Воистину воскpесе!" И мне подумалось: кpичат стаpики, молодежи нет. Но оглядевшись, я вижу, что вокpуг стоят молодые люди, котоpые от всего сеpдца, вдохновенно кpичат: "Хpистос воскpесе! Воистину воскpесе!" Тут я почувствовал, что во мне что-то дрогнуло, – уж очень убедительна была эта молодежь. Но тут мне пpишла мысль: если все это так, мне надо пеpеменить жизнь!.. И тогда (пpодолжал он) я обеpнулся к дьяволу и сказал: "Ты мне столько pаз помогал без всякой моей пpосьбы, когда мне не нужна была твоя помощь, – тепеpь-то помоги, на помощь, на помощь!" И с искpенним, совеpшенно естественным возмущением он закончил: "Негодник! Он и не подумал отозваться!"
Так вот, он попался, он попал в плен Хpисту, потому что дьявол его пpедал.
Мой дядя сказал, что молитва - "это нагревание космоса". Я с ним не согласна. Иначе не было бы ни космоса, ни нагревания, ни дяди, ни меня.
Да уж, каждому по вере...
***
В красной пластмассовой круглой коробочке
Я несла благодатный огонь, но его задул ветер.
Значит, дело не в жестяной горячей пробочке,
Через которую воздух проник, а еще не светел,
Не достаточно Богу угоден маленький подвиг,
Мой мятущийся взор души, что любит у края,
Обрыва телесных сил постоять, как полдник
С утра надкусить, ночью доесть, но не играя
Вовсе, а пытая меру, своеволье подпитывая,
Вместе с тем радуясь Воскресенью Христову,
Как собственному рожденью, птица подбитая
Из рогатки гордыни, я хвалу возношу Иову,
Чей огонь горел смирно, с благодареньем,
Благоговением и упованием на Отчую волю.
Господи, с теченьем молитвы, со временем,
Уповаю, что хлеб своей веры убелю солью
Смирения, и тихо зажжется потухший огонь,
Потушенный ветром — Тобой в назидание.
http://www.pravoslavie.ru/jurnal/29476.h
Проект "Общее дело". Документальный фильм "Чижик-пыжик, где ты был?.."
П.С. Ань, но ты сейчас не смотри!
"Этому тоже надо Лазаря петь, - думал он, бледнея и с постукивающим
сердцем, - и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно
ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально... Ну, да там как
обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка
сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!.."
***
- Так вы все-таки верите же в Новый Иерусалим?
- Верую, - твердо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей
длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.
- И-и-и в бога веруете? Извините, что так любопытствую.
- Верую, - повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.
- И-и в воскресение Лазаря веруете?
- Ве-верую. Зачем вам все это?
- Буквально веруете?
- Буквально.
- Вот как-с... так полюбопытствовал. Извините-с. Но позвольте, -
обращаюсь к давешнему, - ведь их не всегда же казнят; иные напротив...
***
На комоде лежала какая-то книга. Он каждый раз, проходя взад и вперед,
замечал ее; теперь же взял и посмотрел. Это был Новый завет в русском
переводе. Книга была старая, подержанная, в кожаном переплете.
- Это откуда? - крикнул он ей через комнату. Она стояла все на том же
месте, в трех шагах от стола.
- Мне принесли, - ответила она, будто нехотя и не взглядывая на него.
- Кто принес?
- Лизавета принесла, я просила.
"Лизавета! Странно!" - подумал он. Все у Сони становилось для него
как-то страннее и чудеснее, с каждою минутой. Он перенес книгу к свече и
стал перелистывать.
- Где тут про Лазаря? - спросил он вдруг.
Соня упорно глядела в землю и не отвечала. Она стояла немного боком к
столу.
- Про воскресение Лазаря где? Отыщи мне, Соня.
Она искоса глянула на него.
- Не там смотрите... в четвертом евангелии... - сурово прошептала она,
не подвигаясь к нему.
- Найди и прочти мне, - сказал он, сел, облокотился на стол, подпер
рукой голову и угрюмо уставился в сторону, приготовившись слушать.
"Недели через три на седьмую версту, милости просим! Я, кажется, сам
там буду, если еще хуже не будет", - бормотал он про себя.
Соня нерешительно ступила к столу, недоверчиво выслушав странное
желание Раскольникова. Впрочем, взяла книгу.
- Разве вы не читали? - спросила она, глянув на него через стол,
исподлобья. Голос ее становился все суровее и суровее.
- Давно... Когда учился. Читай!
- А в церкви не слыхали?
- Я... не ходил. А ты часто ходишь?
- Н-нет, - прошептала Соня.
Раскольников усмехнулся.
- Понимаю... И отца, стало быть, завтра не пойдешь хоронить?
- Пойду. Я и на прошлой неделе была... панихиду служила.
- По ком?
- По Лизавете. Ее топором убили.
Нервы его раздражались все более и более. Голова начала кружиться.
- Ты с Лизаветой дружна была?
- Да... Она была справедливая... она приходила... редко... нельзя было.
Мы с ней читали и... говорили. Она бога узрит.
Странно звучали для него эти книжные слова, и опять новость: какие-то
таинственные сходки с Лизаветой, и обе - юродивые.
"Тут и сам станешь юродивым! заразительно!" - подумал он. - Читай! -
воскликнул он вдруг настойчиво и раздражительно.
Соня все колебалась. Сердце ее стучало. Не смела как-то она ему читать.
Почти с мучением смотрел он на "несчастную помешанную".
- Зачем вам? Ведь вы не веруете?.. - прошептала она тихо и как-то
задыхаясь.
- Читай! Я так хочу! - настаивал он, - читала же Лизавете!
Соня развернула книгу и отыскала место. Руки ее дрожали, голосу не
хватало. Два раза начинала она, и все не выговаривалось первого слога.
"Был же болен некто Лазарь, из Вифании..." - произнесла она наконец, с
усилием, но вдруг, с третьего слова, голос зазвенел и порвался, как слишком
натянутая струна. Дух пересекло, и в груди стеснилось.
Раскольников понимал отчасти, почему Соня не решалась ему читать, и чем
более понимал это, тем как бы грубее и раздражительнее настаивал на чтении.
Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать все
свое. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и
уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть еще с самого отрочества, еще
в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных
детей, безобразных криков и попреков. Но в то же время он узнал теперь, и
узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь
теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть,
несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и
непременно теперь - "что бы там ни вышло потом!"... Он прочел это в ее
глазах, понял из ее восторженного волнения... Она пересилила себя, подавила
горловую спазму, пресекшую в начале стиха ее голос, и продолжала чтение
одиннадцатой главы Евангелия Иоаннова. Так дочла она до 19-го стиха:
"И многие из иудеев пришли к Марфе и Марии утешать их в печали о брате
их. Марфа, услыша, что идет Иисус, пошла навстречу ему; Мария же сидела
дома. Тогда Марфа сказала Иисусу: господи! если бы ты был здесь, не умер бы
брат мой. Но и теперь знаю, что чего ты попросишь у бога, даст тебе бог".
Тут она остановилась опять, стыдливо предчувствуя, что дрогнет и
порвется опять ее голос...
"Иисус говорит ей: воскреснет брат твой. Марфа сказала ему: знаю, что
воскреснет в воскресение, в последний день. Иисус сказал ей: Я есмь
воскресение и жизнь; верующий в меня, если и умрет, оживет. И всякий живущий
верующий в меня не умрет вовек. Веришь ли сему? Она говорит ему:
(и как бы с болью переводя дух, Соня раздельно и с силою прочла, точно
сама во всеуслышание исповедовала:)
Так, господи! Я верую, что ты Христос, сын божий, грядущий в мир".
Она было остановилась, быстро подняла было на него глаза, но поскорей
пересилила себя и стала читать далее. Раскольников сидел и слушал
неподвижно, не оборачиваясь, облокотясь на стол и смотря в сторону. Дочли до
32-го стиха.
"Мария же, пришедши туда, где был Иисус, и увидев его, пала к ногам
его; и сказала ему: господи! если бы ты был здесь, не умер бы брат мой.
Иисус, когда увидел ее плачущую и пришедших с нею иудеев плачущих, сам
восскорбел духом и возмутился. И сказал: где вы положили его? Говорят ему:
господи! поди и посмотри. Иисус прослезился. Тогда иудеи говорили: смотри,
как он любил его. А некоторые из них сказали: не мог ли сей, отверзший очи
слепому, сделать, чтоб и этот не умер?"
Раскольников обернулся к ней и с волнением смотрел на нее: да, так и
есть! Она уже вся дрожала в действительной, настоящей лихорадке. Он ожидал
этого. Она приближалась к слову о величайшем и неслыханном чуде, и чувство
великого торжества охватило ее. Голос ее стал звонок, как металл; торжество
и радость звучали в нем и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому
что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала. При последнем
стихе: "не мог ли сей, отверзший очи слепому..." - она, понизив голос,
горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев,
которые сейчас, через минуту, как громом пораженные, падут, зарыдают и
уверуют... "И он, он - тоже ослепленный и неверующий, - он тоже сейчас
услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же", - мечталось ей, и
она дрожала от радостного ожидания.
"Иисус же, опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера, и
камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего Марфа
говорит ему: господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе".
Она энергично ударила на слово: четыре.
"Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что если будешь веровать,
увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший. Иисус
же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал меня. Я
и знал, что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа, здесь
стоящего, чтобы поверили, что ты послал меня. Сказав сие, воззвал громким
голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший,
(громко и восторженно прочла она, дрожа и холодея, как бы в очию сама
видела:)
обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами; и лицо его обвязано
было платком. Иисус говорит им: развяжите его; пусть идет.
Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил
Иисус, уверовали в него".
Далее она не читала и не могла читать, закрыла книжку и быстро встала
со стула.
- Все об воскресении Лазаря, - отрывисто и сурово прошептала она и
стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять
на него глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно
погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу
и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут пять
или более.
***
Под подушкой его лежало Евангелие. Он взял его машинально. Эта книга
принадлежала ей, была та самая, из которой она читала ему о воскресении
Лазаря. В начале каторги он думал, что она замучит его религией, будет
заговаривать о Евангелии и навязывать ему книги. Но, к величайшему его
удивлению, она ни разу не заговаривала об этом, ни разу даже не предложила
ему Евангелия. Он сам попросил его у ней незадолго до своей болезни, и она
молча принесла ему книгу. До сих пор он ее и не раскрывал.
Как же давно я никуда не ездила, чтобы всего лишь насладиться отдаленностью от дома! Хотя, неправда - в сентябре был Киев на два дня: каштаны, брусчатка, родственники, молодость папы и дяди... и все-таки отдых от Москвы: на поезд садилась с температурой - в Москву вернулась выздоровевшей.
А сейчас - просто уютное и радностное ожидание поездки, тем более - в Питер! Перед глазами уже какая-то сумбурная картинка города, то ночного, то дневного, то вообще раннеутреннего и почему-то обязательно какое-нибудь джаз-кафе и заснеженная Фонтанка. Да, какая-то акварелька, набросок ожидаемых впечатлений: прогулок-прогулок-прогулок. Однако у меня есть культурная программа на четыре дня! За четыре дня ведь уйму всего можно успеть увидеть, найти, пройти, понять, по- и прочувствовать. Конечно, вспомнить и снова помечтать.
Во-первых, пойду-постреляю билетик на "Даму с собачкой" в БДТ и на "Ревизора" в Александринку (и жаль, что на сцене театр Додина сейчас кто-то гастролирует). Во-вторых, поеду в Гатчину и Царское Село - никогда еще не была там зимой. В-третьих, традиционно пойду в дом Ахматовой на Фонтанке и дом Блока
Да, у Мандельштама есть такое стихотворение, страшное, но я его всегда вспоминаю, когда еду в Петербург (Ленинград)
Я вернулся в мой город, знакомый до слез, До прожилок, до детских припухлых желез. Ты вернулся сюда, так глотай же скорей Рыбий жир ленинградских речных фонарей, Узнавай же скорее декабрьский денек, Где к зловещему дегтю подмешан желток. Петербург! я еще не хочу умирать! У тебя телефонов моих номера. Петербург! У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса. Я на лестнице черной живу, и в висок Ударяет мне вырванный с мясом звонок, И всю ночь напролет жду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных.
- Location:дома
Сегодня последний экзамен последней сессии - зарубежка,
Но и это все ничего, потому что никакой постмодернизм в книжках не сравнится с тем, который видишь и слышишь живьем. Один такой я вчера встретила на Ленинском, идя к Ксюше.
Он был явно потрепан жизнью, в старых, грязных пальто и шапке, заросший многомесячной бородой, с двумя огромными сумками явно из-под бутылок и соответствующим лицом... И вот, идет
"Ск-о-о-о-лько раз я уже говор-и-и-л, чело-ве-е-к -- существо выс-ше-е!"
Занавес
You live someone else's life as if it would be ok, or couldn't be another way. You live it today, will live it tomorrow, and lived yesterday. You blame, hate or kiss someone. They answer you or not. And no doubt - they exist; they breath, sea dreams, walk and work. But that 'someone else', whoes life you say you live, - he, he doesn't exist. Neither do you. So what? What do you mean... That you can't see a mean between the past and the current moment (which IS the TRUE life), between love and reveries, between good and bad. Or, maybe you are just a mean girl who doesn't know tender loving care, hasn't known it, never tasted its kind fruits. She has never gotten because she has never given, never shared - a kind of an evil vicious circle, the bad infinite, what in Buddhism they would call 'sansara', if you'd like some terminology. But you do not seem to have reached your 'moksha', and is safe and sound with your everyday troubles and even some small victories of the day-to-day routine - the one-to-one struggle with your own self.
Of course, you cry, drop tears as a proof of being alive. You would protest if you heard: hey, you look poor, miserable, disgusting, rotten, stop it! No, you won't - you are playing your role and can't say 'bye-bye' to it - you've gotten so used to this since you've been a little girl. Or, better, you will agree that the play is miserable, but then go on with it as drug-addicted guys do most of the times after the hospital or whatever.
Yes, whatever you think, dream of, say, do - you mean the same: love me or leave me, help me or get away. Cure me, save from my self. This is the way you're making friends and love. And now, where are your friends and your lovers? Having none? Congratulations. Want some? But you had and have people around you... No one among them you could rely upon? Not a surprise! - At least you have something to write about, and more - hands and brains to do it. - Thank God!
Resently you've made up your mind to be baptized. Will it help you? - Don't know... - But you should, if your mind is made up. - Yes, it will give me sanctuary. - Sanctuary... From what? - From you, who makes me false and overcomplicated for this world where doing is real and struggle is aimless... when you believe and pray.
Снова в городе дождь
Цлый день идет.
Может, ангелы плачут —
Там наверху, в синеве,
Видя, что творится у нас земле.
А может, они просто выжимают
Постиранные крылышки и нимбы
Своих ребятишек,
Ведь ангелы любят детей.
Но, нет, дело не в этом,
Все-таки ангелы плачут.
А могут ли ангелы плакать?
Наверно — да,
Видя кровь и слезы невинных людей,
Видя их страдания и боль,
Их жестокость и лень,
Ангелы не могут не плакать,
Им жалко людей.
Интересный был ход - персонаж "человек в пенсне", то есть Чехов. Он сидел за контрокой сбоку сцены, "вмешивался" в действие, оказывался даже в стилизованной суфлерской будке и то и дело выкрикивал "пауза!", а герои или умолкали, или отзывались эхом "пааауза!", или даже огрызались "ну пауза, пауза!". Так, весь спектакль Фоменко сделал условной репетицией пьесы, на которой присутствует автор - в страхе, что "такие четыре женские роли нельзя оставлять без присмотра, пускай и такому знающему человеку, как Алексеев... Ст-а-а-ни-слав-ский!".
Да, пожалуй, этот "человек в пенсне", в черном до пола плаще и черной шляпе, с вечным ворохом бумаг в руках (играл его, кстати, очень старший брат моей одноклассницы Ксюши Любимовой) был самым главным в этой пьесе и четырехчасовом спектакле. Такая, кажется, самоочевидная и простая метафора, но самая живая во всем действе! Автор-камертон, автор-отец, автор-ребенок, который не может отпустить свою пьесу, так как она слишком похожа на него самого...
И самое цепкое ощущение от его присутствия на сцене у меня было таким, будто изображаемая на ней жизнь, с ее прошлым, настоящим,будущим, - одна большая репетиция - и плохое можно поправить, а хорошему порадоваться. Да, к середине спетакля я выудила для себя еще и эту метафору - некое обыгрывание затертого до дыр "жизнь есть театр..." и т.д. А тут, и сестры, и Андрей, и Вершинин, и доктор - все не живут, а репетируют, репетируют, репетируют, играют на скрипке, едут в Москву, но только не живут, то есть не радуются. И с ними - их автор. Такой вот спектакль - репетиция в репетиции...
Не знаю, наверно, я "вчитала" слишком много своего или за уши притянула, или очевидностей понаписала - неважно, раз я вместе со всем залом минут десять хлопала в конце.
Да, и из всех сестер мне больше всего понравилась Маша - Полина Кутепова
Фото с сайта театра (к сожалению, там нет фото "человека в пенсне"): http://fomenko.theatre.ru/performance/s
П.С. И еще, в спектакле было три куклы сестер, такие большие стилизованные под начало 20в. куклы, специально изготовленные для этой постановки. Что интересно, чем ближе к концу действия, чем дольше никто не уезжает в Москву и реже говорит про нее - тем больше куклы "участвуют" в спектакле: их то берут в руки сами сестры, то человек в пенсне, то другие герои, то прячут в сундук, то бросают на пол или разговаривают с ними... И снова то же "весь мир театр...", и в добавок к этому текст о "прекрасном будущем" и "высоком" актеры нарочно забалтывали, проговаривали торопливо и нарочито заучено - как куклы. И самой живой получалась реплика Соленого: "Он и охнуть не успел, как на него медведь насел"...
- Location:home
